<!DOCTYPE HTML PUBLIC "-//W3C//DTD HTML 4.0 Transitional//EN">

<html>
<head>
<title>Тексты, справочники и документы [Pagez.ru]</title>
<meta http-equiv="Content-Type" content="text/html; charset=windows-1251">
<meta name="description" content="Pagez.ru">
<meta name="keywords" content="orthodoxy православие христианство chrisian">
<style> 
 <!--
 body,td,th {
 	font-size:x-small;
 }
 .txt {
 	font-size:small;
 }
 .sheader {
 	font-size:large;
	font-weight:bold;
	color:#666666;
 }
 -->
 </style>
</head>
<body bgcolor=ffffff text=000000 link=0000ff alink=0000ff vlink=0000ff>
<table width=100% cellspacing=0 cellpadding=0 border=0>
<tr><td colspan=2><a href="http://www.pagez.ru/"><img src="/img/logo.gif" width=133 height=36 border=0 alt="страницы А.Лебедева [pagez.ru]"></a><br></td></tr>
<tr><td bgcolor=000000 height=2 colspan=2></td></tr>
<tr bgcolor=eeeeee><td>
<a href="/index.php">Начало:</a>
<b>Тексты, справочники и документы</b>
</td>
<form name=gto action=""><td align=right>
<select name=sl style="font-size:10px;">
<option value=/>Первая страница
<option value=/lsn>Святоотеческое наследие
<option value=/olb>Разные тексты
<option value=/philaret>Свт. Филарет (Дроздов)
<option value=/olib>OrthodoxyLib
<option value=/linklist>Православный интернет
<option value=/sinopsis>Евангельский синопсис
<option value=/ds>Духовные стороны
<option value=/phk>Добротолюбие избранное
<option value=/prolog>Пролог в поучениях
<option value=/days>День за днем
<option value=/jc>Церковный календарь
</select>
<input type=button style="font-size:10px;" value=go onclick="sel=document.gto.sl;document.location.href=sel.options[sel.selectedIndex].value;">
</td></form>
</tr>
</table>
<br>
<span class=sheader>Иван Ильин<br>Аксиомы религиозного опыта<br>Глава 3. О религиозной автономии</span>
<p><b>1</b>
<p>Религия связует человека с Богом Это есть связь духа с Духом; и потому это есть духовная связь. От Бога исходит духовное откровение, которое должно быть свободно и цельно принято человеком. От человека же исходит живое, невынужденное и искреннее приятие (созерцание, любовь и вера!), которое восходит к Богу в виде молитвы и согласных с ней дел. В богословской литературе первых христианских веков это излучение Благодати свыше и восприятие ее человеком переживается и изображается как событие двустороннее, в котором свободно даруемому откровению Божию соответствует верный и свободный процесс в душе человека Именно в этом состоит смысл богословского термина "синэргия" (&#963;&#965;&#957;&#949;&#961;&#947;&#953;&#945;), что означает "со-действие", "со-участие". Откровение не только даруется, но и приемлется Это приятие человеческим духом и сердцем является отнюдь не вынужденным, а добровольным; в его основании лежит живая потребность человеческого духа, его искание, напряжение, очищение, вдохновение и постижение. Богу нужно человеческое "сердце" во всей его свободе и искренности это оно должно "искать", чтобы "обрести" и "просить", чтобы ему было "дано" (Мф.7:7-8) Оно само, и притом свободно, должно узнать истинное откровение по его божественному совершенству и вменить его себе в закон Религиозная "синэргия" предполагает в человеке духовную "автономию"; конечно, не в том смысле, чтобы он сам выдумывал себе "закон" помимо Бога и откровения, но в смысле способности, духовного права и духовного призвания - из глубины внять гласу Божию, узнать Его в Его божественности и свободно вменить Его себе в идеал и в закон: обратиться к Богу горением своего сердца.
<p>В применении и укреплении этой способности, в осуществлении этого права и в исполнении этой обязанности - люди должны оставаться духовными существами, т.е. принимать свое ответственное предстояние, искать Совершенства, домогаться священного, очищать свою душу и доводить себя до религиозной очевидности (см. гл.2). Они не должны мешать в этом друг другу, напротив, они призваны ко взаимной помощи. Среди них есть зрячие - и "незрячие"; видящие много - и к созерцанию мало способные, религиозно опытные - и неопытные; духовно сильные - и слабые. Естественно, что зрячие, опытные и сильные должны помогать слабейшим. И более того: среди людей есть такие, которым откровение давалось подлинно и непосредственно и которые стали его живыми хранителями и провозвестниками. Все зрелые религии блюдут свои "священные" книги и свое религиозное предание. Все главнейшие христианские исповедания имеют счастие церковного бытия, причем церковь, как общество верующих, является непрерывно-преемственной хранительницей Откровения, живым источником религиозного научения, союзом верующих, связанных единством догмата, священства, таинств и молитвы.
<p>Но все эти драгоценные основы религии и религиозности - сами предполагают живую автономию человеческого духа и призваны блюсти и насаждать ее. Ибо к Богу ведут не человеческие "регистрации" и не лицемерные слова (ср. замечательное сообщение Н.С.Лескова "Сибирские картинки VIII века. Из дел сибирской старины" - И.И.). Богу угодны не внешние оказательства, вызванные страхом и расчетом; и не обрядные формальности, лишенные живой духовной "плеромы", т.е. личного духовно-молитвенного наполнения. Богу нужно человеческое сердце во всей его свободе и искренности. "Сеятелю" (Мф.13:3-9,18-23,24-30) нужна "добрая земля" &#947;&#942; &#954;&#945;&#955;, a не "каменистое место" &#964;&#940; &#960;&#949;&#964;&#961;&#974;&#948;&#951;; ему нужна "глубина почвы" &#946;&#940;&#952;&#959;&#963; &#947;&#942;&#963;, где семя откровения не увядает и не засыхает; а оно увядает и засыхает именно там, где человек "не имеет в себе самом корня и непостоянен" &#959;&#971;&#954;&#941; &#967;&#949;&#953; &#948;&#949; &#961;&#943;&#950;&#945;&#957; &#941;&#957; &#941;&#945;&#965;&#964;&#966; &#940;&#955;&#955;&#940; &#960;&#961;&#972;&#963;&#954;&#945;&#953;&#961;&#972;&#963; &#941;&#963;&#964;&#953;&#957;. Иметь же в самом себе корень своей веры - значит быть религиозно-автономным духом.
<p>Религиозная "синэргия" предполагает именно "автономную" религиозность, т.е. невынужденное обращение личной души к Богу; - души, самодеятельной в покаянии и очищении, в созерцании и молитве, в исповедании и в делах жизни.
<p>Как же надлежит понимать эту "автономию" и где ее границы?
<p><b>2</b>
<p>Установим, прежде всего, общефилософский смысл идеи духовной автономии.
<p>Автономия, буквально "самозаконие", есть подлинная, основная форма человеческого духа, - необходимо присущий ему способ бытия и деятельности. Быть духом - значит определять себя и управлять собою, и притом в направлении к лучшему, к совершенному (см. гл.2 "О духовности религиозного опыта"). Человеческий дух есть сила, направляющая свою жизнь к благим целям. Ему присуще выбирать свои жизненные содержания и принимать решения о своих жизненных формах; утверждать свое достоинство, обуздывать свои порывы и в то же время устанавливать и соблюдать свои пределы. Духовное существо само созерцает и знает, что такое добро и зло, что лучше и что хуже; само ищет и находит; решает и поступает; и принимает на себя ответственность за него и несет свою вину. Духовная жизнь есть самодеятельность в обретении, в выборе, в созерцании и осуществлении благих целей. Быть духом значит определять себя любовью к объективно лучшему; любовь же есть состояние активное; она выражается в организующих действиях, в осуществляющейся борьбе.
<p>Дух имеет в самом себе живой источник такой деятельности, - во имя любимого Предмета. Поэтому духовная жизнь есть самодеятельность, что обнаруживается и в сфере религиозного опыта.
<p>Все эти тезисы нуждаются не в доказательствах, а в показывании и увидении. Во всех и во всяких научных исследованиях - ряд доказательств всегда упирается в последнем счете в созерцание и описание предмета; анализ и силлогизация прекращаются и непосредственная, методическая и ответственная интуиция вступает в свои права. Однако не "интуиция" в смысле случайной "догадки", или "условного допущения", или блеснувшего и угасшего "прозрения", но в смысле сосредоточенного, длительного, удостоверяющего созерцания, дающего человеку право и обязанность предлагать точное описание предмета. Философское исследование, подобно всякому другому, приходит к этому предметному пределу и апеллирует тогда к философическому опыту и к живому созерцанию философского предмета. Так обстоит и в нашем исследовании.
<p>Итак, дух есть по существу своему начало самодеятельное и самоопределяющееся; и притом - во всех сферах его жизни.
<p>1. Поскольку человек живет волею, постольку ему необходимы собственные решения, напряжения и усилия, собственная стойкость и верность. Никто не может сделать "за другого" волевых усилий, дать "вместо другого" связующее обещание, выработать в себе чувство свободного долга и лояльное правосознание. Возможно помочь другому в этом - путем сообщения, воспитания, чтения, строгого режима или психического лечения; но невозможно вторгнуться в чужой дух и заменить его. Если же людям удается подчинить себе других угрозой, страхом, м>кой или голодом, то дух порабощенных является униженным или подавленным и самая духовность его заменяется "психическими механизмами". В этом слепота и ошибка преувеличенного этатизма и тоталитаризма; доктринеры не понимают самостоятельности духовной воли и ее священного значения.
<p>2. Поскольку дух человека живет пониманием и мыслью, постольку человек призван сам понимать и иметь свои собственные мысли, воззрения и убеждения. Человека, неспособного к этому, еще Аристотель определял как "раба от природы"; и был прав. Преподавать не значит обременять память учеников сведениями и не значит навязывать человеку чужие "обязательные" для него мысли. Умственная зрелость есть способность духа к самостоятельному наблюдению и к самодеятельному исследованию. Нельзя понять "за другого"; нельзя исследовать "вместо него", так, чтобы мое исследование стало тем самым его собственным. Плагиат чужих мыслей и воззрений есть дело противодуховное, лживое и недостойное. Несамостоятельная, нетворческая мысль - есть жалкая полумысль; ею ничего не постигается и для науки она мертва. Активность же мысли выражает ее духовную зрелость.
<p>3. Поскольку дух человека живет чувством и любовью, постольку приходит в движение самая глубокая и интимная сторона его духовного существа. Нельзя полюбить "за другого"; нельзя дать вместо другого брачную клятву; и брак, заключенный по чужому приказанию, без личной любви и воли - противодуховен и противоестественен. Любовь, этот "личнейший" огонь духа и души, загорается и гаснет по законам самобытности и самостоятельности. И тот, кто хоть раз в жизни пробовал пробудить и растопить чужую черствую душу, - знает этот закон любви. Так, патриот легко понимает патриота, даже и тогда, когда оба принадлежат к различным народам и государствам, - ибо у них сходное чувство к однородным предметам; но заглохшее и освирепевшее сердце интернационалиста не знает духа и духовной автономии: оно не ведает ни любви, ни родины, и именно потому оно не чтит и автономную любовь патриота.
<p>4. Этот закон духовной автономии подтверждается и на творческом воображении человека. Фантазия человека следует своим субъективным побуждениям - уже и в повседневной жизни, то она поэтому часто оказывается беспредметной или малопредметной; а тайна творческого воображения у художника осуществляется и постигается только как лично-автономное переживание: художник может уйти в сферу духовных Предметов - только свободно любя и созерцая, сосредоточивая свои лучшие силы, свое вдохновение на свободно воспринятом и выношенном эстетическом содержании. И потому правы те, которые рассматривают гениального художника, как дитя Божие, свободно нашедшее законы художественной необходимости. Действительно, такой художник кажется нам "богорожденным существом", личным чудом вселенной. Об этом знал еще Гомер.
<p>Итак, человеку, как духовному существу, подобает автономия. Он нуждается в лично пережитом опыте, который должен быть выстрадан и выкован каждым из нас самодеятельно и свободно. Каждый из нас должен самостоятельно искать, вопрошать, сомневаться, может быть, отчаиваться и изнемогать, добывать, проверять, научаться, удостоверять, узнавать, признавать, усваивать и исповедывать - самостоятельно, несмотря на весь поток жизненного общения с другими людьми, и при полной готовности принять научение от людей более зрячих, опытных и духовно сильных.
<p><b>3</b>
<p>Эта самостоятельность и свобода подобает и нерелигиозному, и религиозному человеку.
<p>Человеку как духу и притом - зрелому духу, необходимо иметь самостоятельные воззрения и убеждения. Он должен созерцать и видеть мир, людей и Бога, слагая свое мировоззрение и Богосозерцание; люди, неспособные к этому, будут пусты и мертвы (таковы чеховские "герои": не-герои - И.И.). Человек должен иметь убеждения, т.е. окончательно и жизненно определяющие его личность утверждения и отрицания в вопросах о том, что подлинно есть, что ценно и что должно быть; эти убеждения должны быть усвоены лично пережитым опытом и созерцанием, они должны наполняться силою духовного присутствия, они должны направлять судьбу личности и вовлекать в себя ее живое самочувствие. Духовная жизнь вообще состоит в том, что человек утверждает в себе известные, объективно-ценные жизненные содержания, и утверждает себя ими. Он "принимает" их как свободно предпочтенные, избранные, признанные, исповедуемые, любимые; и потому наполняет ими свою жизнь и исполняет их своим сочувствием, присутствием, поддержкою и служением. Он строит себя ими и строит их осуществление собою. Нет этого - нет и духовной жизни.
<p>Религиозная автономия совсем не состоит в том, что каждый человек "произвольно выдумывает себе свою веру" и "вменяет ее себе в закон", как это мы видим в раннем гностицизме, в позднем мистицизме, во множестве ересей и сект, и повсюду - в религие-образном брожении умов и сердец. Это не автономия, а произвольное и беспредметное злоупотребление ею; это не "самозаконие", а чаще всего - беззаконие и противозаконие. Религиозная автономия состоит не в самоизобретении "новой веры", но в той свободе и глубине, в той искренности и цельности, с которой человек принимает Откровение Божие. Здесь дело не в том, чтобы самому создать новый вымысел и сложить новый миф; но чтобы духовно узнать и воистину принять Откровение свободным огнилищем своего сердца. Откровение дается человеку на различных путях: мы знаем откровение "естественное" и "сверхестественное"; мы можем почерпать его, читая Священное Писание и внимая священному Преданию; мы можем приобщиться ему через догматы Церкви, через голос личной совести и через участие в таинствах. Но автономным и духовным это приобщение будет только тогда, если оно свободно осуществится в раскрытом сердце и в ответственном созерцании человека.
<p>Осуществить это может только духовный "корень" человека, т.е. глубокая, внутренняя, личная самость его души. А она - или отзывается сама и осуществляет это добровольно, невыдуманно, свободно, воспрянув, загоревшись и прилепившись, вливая в это свою главную жизненную силу, инициативно и цельно (автономно); - или же она сама не отзывается и не участвует, и тогда этого свободного духовного огня нельзя ни вынудить, ни заменить чем бы то ни было.
<p>Тот, кто действительно верует, тот "присутствует" в своем избрании и предпочтении; избирающий не самостоятельно и не свободно, не избирает, а за него и вместо него избирает тот, кто подавляет его самостоятельность и урезывает его свободу.
<p>Тот, кто признает и исповедует, тот живет в своем признании и горит в своем исповедании; кто не живет и не горит свободно в своем духовном акте, тот его и не совершает вовсе.
<p>Автономия состоит в самостоятельной жизни духа. Она проявляется в нестесненной, добровольной деятельности личной души, в ее отношении к духовным Предметам и Целям. Она составляет необходимый способ бытия духа. Дух или живет автономно, или не вступает в жизнь и остается в потенциальном состоянии. Поэтому зрелость души измеряется объемом, глубиною и цельностью ее автономного самоопределения.
<p>Автономии духа противостоит его гетерономия или "чужезаконность". Гетерономия есть слепая и пассивная покорность человека человеку в его созерцаниях и деяниях. Противопоставлять автономии человеческого духа - "теономию" (т.е. Богозаконность его) можно только по недоразумению (см. гл.5 "О религиозной гетерономии"). Человеку подобает духовная самоосновность в его отношении к высшим самосиянностям жизни и мира, к тем "солнцам" бытия, которые слагают вместе как бы единое Солнце, с единым верховным светом. Каждому человеку присуще (сознательно или бессознательно) тяготение к тому, чтобы найти некое безусловное и высшее жизненное содержание и прилепиться к нему, как к главному источнику, смыслу и свету жизни. Избирая его, человек может пойти по недуховным и даже по противодуховным путям, впасть в заблуждение и осуществить вырождение жизни. Но самая потребность в таком Предмете обнаруживает в человеке потенцию духовности и начало религиозности. Задача мудрого воспитателя состоит именно в том, чтобы уловить в ребенке эту потребность, это влечение, эту потенцию духа, развить ее, упрочить и придать ей силу самостояния. Эта потребность, т.е. потенция духовности, присуща каждому человеку, она имманентна человеческому естеству: каждый человек есть уже дух, но еще не актуально и не вполне; он не может перестать быть духом, хотя может не сознавать своей духовности; и тем не менее призвание к ней и влечение к ней остаются в каждом из нас. Вопреки всем заблуждениям, искажениям и всякому ожесточению души - личная духовная сила человека ищет из бессознательной глубины своей того света и тепла, той окончательной достоверности и силы, которая дается только этим, единым духовным Солнцем бытия. Выражая это в образах Гераклита, можно было бы сказать: есть единый великий Огонь в небесах и есть в человеке - то потухающий, то разгорающийся уголь, в глубине личной души; и огонь этого субъективного угля тянется к великому источнику объективного света и пламени.
<p>Но именно таково - религиозное состояние души.
<p>Религиозность есть состояние не "душевное", а "душевно-духовное". Она присуща только тому, кто живет измерением объективного совершенства, измеряя им предметы и вещи, себя и свои действия. Не всякий человек, произносящий слово "лучше" и "хуже", живет на уровне религиозности, но только тот, кто признает объективно-лучшее и объективно-худшее, и притом не в смысле "выгоды", "пользы", житейской или политической "целесообразности", а в смысле духовно-качественного измерения совершенством; - только тот, кто понимает объективное преимущество объективно-лучшего и придает этому преимуществу - субъективное наполнение и оживление. Никакая чисто личная или условная ценность, сколь бы "любезной" и "интимной" она ни казалась человеку, - этого уровня не создаст. Релятивисты ("все относительно") и аутисты ("я есть мера всех вещей") остаются за пределами этого духовного уровня, а следовательно, и религии. Их мнимая "религиозность" может создать "лирику" эмпирических настроений, любезный сердцу уют, интимную тепловатость быта, но в сферу духовной религии она не вступит. Человек становится религиозным лишь в меру своего одухотворения; неодухотворенная душа может иметь только видимое подобие религиозности: она будет предаваться "страху" или "успокоению", она будет "предчувствовать" и питать суеверия, она будет во власти "мечтании", "волнений" и даже, может быть, "экстазов"; она может выработать себе даже личные или коллективные "обряды". Но все это будет лишь видимым подобием ("суррогатом") настоящей религии. И, к сожалению, на свете есть так называемые "религиозные" и "церковные" люди, которые дальше этой условной "мистики" и "магии" не идут.
<p>Суще-религиозный человек ищет духовного совершенства; и в искании этом добивается автономии и пребывает в ней.
<p><b>4</b>
<p>Если духовная автономия подобает человеку и за пределами религии, то в пределах религиозного опыта она получает особое значение.
<p>"Гетерономия" в религии состоит в отказе от самоличного принятия (или признания) того основания, в силу которого веруемое веруется и исповедуется ("&#961;&#943;&#950;&#945; &#941;&#957; &#941;&#945;&#965;&#964;&#966;") и, следовательно, - в перенесении этого главного и решающего момента религиозного опыта на другого человека (или на других людей), в предоставлении ему (или им) вместо меня, за меня и для меня решить, во что именно я верую и во что я не верую.
<p>Этот вопрос об основании веры (предрешающий вопрос о содержании ее, ибо если "основание" в ведении других, то и "содержания" ее будут ими навязаны) - не совпадает с вопросом о причине верования. Причина моего верования (определяемая личной психикой) всегда во мне, в моих состояниях и склонностях (в моих унаследованных предрасположениях, в травмах детского возраста и т.д.), ибо чужие "влияния" непременно должны "войти в меня", преломиться во мне, вызвать мои душевные переживания. Но здесь вопрос не о причине (causa), а об основании (fundamentum); не о психологическом происхождении моего верования (генезис), а об усмотрении его истинности, о выборе, о приятии веруемых содержаний.
<p>Итак, гетерономный опыт отказывается от личного решения, усмотрения, удостоверения, избрания и приятия; он не ведает, в силу чего он верует: он и не верует в Бога, а верит другим людям на слово. Созерцание веруемого и приятие его остается за пределами его опыта; удостоверение его веры ему не дается и им не приемлется; он верит, предметно не пережив того, во что он вериг. Все это предоставляется другому или другим Гетерономно верующий верует по чужому указанию и определению, по чужому усмотрению, избранию, удостоверению и утверждению; слепо, пассивно и покорно.
<p>Это означает, что он верит в то, относительно чего он сам не знает, следует лив это верить или нет, и если следует, то в силу чего, а если не следует, то на каком основании. Он верует в то, что он не может ни обосновать, ни защитить, - разве только доносом на неверующего. Творческие корни ("&#961;&#943;&#950;&#945;&#953;") его собственной веры ему не даны; они изъяты из его личного опыта. Можно было бы сказать: веру он как будто бы имеет, пока душевно держится за веруемое; но духовного основания своей веры он не имеет; этим основанием "владеет" вместо него и за него другой. При этом может быть так, что вера его сама по себе - основательна, и что веруемое им содержание - истинно; но для него самого - его вера - проблематична и, строго говоря, неосновательна. Он верит, сам не зная, ни в силу чего он верит, ни верна ли его вера. И потому он, по слову Евангелия, "непостоянен" (&#960;&#961;&#972;&#963;&#954;&#945;&#953;&#961;&#959;&#963;).
<p>Именно поэтому то, во что он верит, оказывается для него самого, в его собственном самочувствии - проблематическим: оно не обосновано в его собственных глазах, не защищено, не обеспечено от чужих критических и скептических ударов; поэтому он боится касаться веруемого, беседовать о нем; он боится, что чужие мления могут его поколебать и подорвать в нем веру. И в этом он прав: если одни "другие" могли дать ему веру, то другие "другие" смогут отнять ее у него, а третьи "другие" смогут дать ему новую, обратную, быть может, богопротивную веру.
<p>Это-то и случается ныне с человеком. Он сам был духовно не удостоверен в своем веруемом, а потому оно было не прочно в нем и он не мог чувствовать себя до конца верным ему (веруемому содержанию). Такой человек боится за себя, верующего, и за свою малую и слепую веру. И он прав в этом. Он верит - и не верит, ибо вера его не имеет в его личном духе "корня" своей правоты. Сам бессильный в удостоверении и в строительстве своей веры, он зависит от других: он подобен "каменистому" пустырю, который не имеет глубокой земли и на котором "вражьи плевелы", злые и ядовитые, возрастут легче и скорее. Если же почве уподобить самое основание веры, то вера его окажется беспочвенной. Она может изменить ему неожиданно: не умея сомневаться предметно, творчески, удостоверительно (см. главу двенадцатую "О религиозном сомнении" - И.И.), он способен только к разлагающему, беспредметному, разрушающему сомнению, и потому он находится в зависимости от первого встречного скептика, достаточно остроумного и агрессивного (ср. стихотворение Пушкина "Демон": "Когда еще мне были новы..." - И.И.). А укрепить поколебавшуюся веру он не в состоянии, ибо для этого необходимо автономное созерцание.
<p>Такой человек не владеет ни своей верой (ибо ею распоряжаются неопределенные "другие"), ни своим неверием (ибо над ним властны неопределенные "третьи"). И если он это чувствует, хотя бы смутно, и мирится с этим, то он начинает не верить в свою веру и опасаться за нее Таким образом его вера, - казалось бы самое прочное и окончательное в жизни человека, - является непрочным и ненадежным элементом в его жизни ("&#960;&#961;&#972;&#963;&#954;&#945;&#953;&#961;&#959;&#963;"). В лучшем случае он чувствует потребность постоянно и опасливо оберегать ее; как уже указано - о ней нельзя говорить, ее "лучше не касаться", она ото всего шатается и колеблется. И именно для того, чтобы он ее не касался, - в некоторых исповеданиях запрещается самостоятельное чтение Священного Писания.
<p>"Религиозная вера" такого рода перестает быть последней и безусловной основой жизни; она сама требует искусственной изоляции, какого-то "темного и непроветриваемого душевного парника", она уподобляется чахлому, экзотическому растению. Она ведет свое существование во мраке бессознательного, в подвале души, в который сам верующий никогда не заглядывает от страха за нее. Она держится на внушении со стороны; на слепой суггестии, исходящей от других людей И горе ему, если эта суггестия вдруг иссякнет или лишится своей силы...
<p>Вот почему притча о сеятеле характеризует такую веру как нечто зыбкое и ненадежное Она есть явление не личной духовности, а массовой психологии Она подобна не огню, а воде, и притом мутной воде наплыва, могущей легко подняться и легко сбежать Это не вера, как база личного духа, а скорее переоцененное суеверие. Она не дает личному духу самоутвердиться - ни в вере, ни в неверии. Она приучает человека цепляться за первые импонирующие чужие слова, за чужую веру или чужое безверие, она оставляет ему единственную возможность - полагаться на других в важнейших вопросах и драгоценнейших основах жизни. Следовательно, она не строит личный дух, а превращает его в трагикомический придаток чужих словоизъявлений (ибо за этими словоизъявлениями может не скрываться никакой подлинной духовности, что мы и видим во многих сектах и ересях).
<p><b>5</b>
<p>Вот почему пребывание в религиозной гетерономии неверно и противодуховно. Там, где дух не способен к самостоянию и самостоятельности - он сокращает свой огонь и гаснет: "вера" превращается в состояние душевной приверженности к чужим содержаниям; она перестает быть верой в Бога и заменяется или доверием к другим людям, или прямым отказом от личного религиозного опыта.
<p>Человек, не утверждающий сам свою религиозную веру, - не утверждает глубочайший корень своей лично-духовной жизни. Состояние слепой зависимости от других и беспомощного подчинения им, и притом в сфере важнейшей и драгоценнейшей, повреждает в нем чувство собственного духовного достоинства и расшатывает в нем уважение к самому себе. Это придает его религиозности черты унижения и самоунижения и создает в нем незаметно самочувствие раба, и притом не "раба Божия", а раба человеческого. Неуважение к себе, как заведомо неспособному к религиозной самостоятельности и самодеятельности, т.е. созерцание себя как "раба от природы" (Аристотель) отзывается отрицательно и на нравственной, и на умственной стороне его жизни Навеки осужденный быть в религии несовершеннолетним и призреваемым, он сам не замечает того оттенка презрения, который ложится на всю его жизнь, и если он с этим оттенком мирится, то все последствия самонеуважения обнаруживаются в его личном укладе.
<p>Он "верует" по приказу и "не верует" по запрету Этим он искажает самую природу своей Веры, - ее свободу, - ее духовность, - ее цельность, - ее силу. Религия не есть попрание духа властными людьми Она не сводится к слепому приятию, навязанному извне. Религия не может и не должна внушать человеку слепоту в вопросах духа и веры Этот путь ведет не к воспитанию, а к повреждению человеческой души. Это не путь религиозного окрыления, а путь застращивания, бескрылости и отмирания. Он ведет не к вере, а к суеверию, - или же к неверию.
<p>Настоящая вера есть источник живой, духовной силы для человека. Но гетерономное верование утрачивает это свойство. Такая религия внушает человеку, что Бог "не для него", а для другого и для других. Отказ от автономии, согласие раз навсегда слепо верить чужим словам и с чужих слов, есть уже проявление слабости. И вот духовная слабость становится "законной" формой жизни. Гетерономно верующий живет не сам и не из себя; он подобен паразитарному растению, ибо он как бы паразитирует на чужом духе, а, может быть, совсем и не на духе, а всего на чужих симуляциях духовности. Строго говоря, он сам - не ведет религиозной жизни, ибо она есть жизнь самостоятельного и самодеятельного духа; а его религиозность слепо пассивна и подрывает сама себя своею формою. И если такой способ жить и веровать допускается вначале, в детском возрасте или на первых ступенях прозелитизма (состояние "оглашенных"), что объясняется временной немощью или религиозной малоопытностью, то его окончательное, принципиальное узаконение увековечивает эту немощь и это отсутствие религиозности.
<p>Если бы кто-нибудь указал мне на то, что "религия гетерономного внушения" отличается особой прочностью, цепкостью, длительностью, воспитательно-политической полезностью и организационной силой (подобно католичеству и магометанству), что вообще волевая императивность "держит" человека лучше, чем созерцательная свобода, то я отвел бы это указание ссылкой на неверную постановку всего вопроса. Я исследую религиозность не как явление исторической полезности, временной прочности, политической целесообразности и организационной силы, а как состояние духовное, духовно верное, достойное и драгоценное, как состояние, Бога восприемлющее и к Богу приближающее, как состояние не землю устрояющее, а небесное в земном созидающее (Царство Божие!). Очень возможно, что для земной жизни, при обуздании человеческой животности и в борьбе с человеческой порочностью - волевая повелительность "полезнее" свободного созерцания; но это ничего не меняет по существу.
<p>Дурного человека полезно бывает постращать; значит ли это, что надо строить религию на страхе? Бывает полезно отвечать на человеческий произвол и разнуздание - запретом и подавлением; значит ли это, что религию надо созидать на запрещении и подавлении? Еще Платон указывал на педагогическую полезность "протрептики" (поощрительного обещания награды); означает ли это, что благочестивому человеку следует обещать рай с гуриями?
<p>Человеку не легко быть духом и растить в себе подлинную (т. е. автономную) духовность. Можно ли сделать отсюда вывод, что человека надо избавить от этого трудного дела и обречь его религиозность на гетерономное массовое внушение, закрепленное страхом и казнями? Автономная религиозность труднее, но и выше, духовно-могущественнее и окрыленнее, чем гетерономная; поэтому ее труднее создать, возрастить и укрепить. Но ссылка на трудность великого задания не дает права погасить самую цель и призвание, или снизить, или заменить его иным, более легким и с виду "полезным" заданием. Из того, что человеку в раннем детстве трудно дается самостоятельное хождение, нельзя делать тот вывод, что он совсем неспособен к такому хождению и не нуждается в нем, и что надо запретить ему хождение навсегда. Учение живописи начинается со срисовывания; позволительно ли на этом основании запретить человеку самостоятельное созерцание и композицию? Дети учат наизусть стихи великих поэтов; не объявить ли это единственной дозволенной формой поэзии и не подавить ли раз навсегда самостоятельное поэтическое созерцание и творчество? И так во всем.
<p>Спасение от такого толкования и от такой практики состоит в том, что религиозная гетерономия духовно-метафизически не осуществима: ибо автономия, как право духа и как потребность духа, не угасима и не отменима.
<p>Человек может выработать в себе робкое и покорное самочувствие слепо верящего; он может даже уверовать в обязательность религиозной гетерономии. Но это самочувствие и эта уверенность не выразят объективной природы его духа. Правда, его дух будет подавлен и как бы "сослан". Но в силу своей духовной природы он сохранит свою автономность, т.е. свою способность, свое призвание и свое естественное право на самоопределение. Эта способность, отвергнутая и неукрепленная, не угаснет никогда от простого непользования ею, что и обнаружилось в эпоху реформации: закрыть себе глаза и вообразить себя слепым под влиянием внушения - не значит ослепнуть; не пользоваться своим естественным правом - не значит погасить его; свести свою духовную жизнь к подавленному минимуму - не значит перестать быть духом. Достаточно гетерономно-верующему взалкать по автономии, почувствовать свое право, утвердить его и мужественно приступить к обновлению жизни - и гетерономия тем самым отпадает. Это, конечно, не означает, что новоосвободившийся сумеет тотчас же утвердить себя на надлежащей высоте, как по форме веры, так и по ее содержанию, - ибо человек нуждается в дисциплине, в умении и в силе, в чувстве ответственности и в созерцании, а гетерономный строй все это подавлял и расшатывал; поэтому выход из гетерономии может создать явление беспредметной, или противопредметной, произвольно фантазирующей, разрушительной или разнузданной, словом больной автономии... И тем не менее каждый верующий имеет неотъемлемое, естественное право и священное призвание утвердить свою религиозность на автономии. Осуществление может субъективно не удаться; оно может повести к ошибкам, к несчастьям и к разложению; возможен даже возврат к гетерономии - прежней или новосозданной. Но, объективно говоря, дух всегда сохраняет за собою естественное право и естественную способность погасить свою религиозную гетерономию, углубить почву своего духа, принять Божественное откровение в новой силе и в новом разуме и укрепить в себе "корни" своего духа.
<p><b>6</b>
<p>Может даже возникнуть вопрос о том, следует ли признавать гетерономное верование - религиозным состоянием человека, или нет? Ибо как бы велика и цельна ни была приверженность человека к известным содержаниям, догматам, правилам и обрядам, то обстоятельство, что эта приверженность питается не лично-свободным приятием, а силою чужого предписания, чужого внушения, чужой угрозы, - умаляет духовный смысл этой приверженности и превращает ее в душевное пристрастие, в некий "суррогат" религиозности. К сожалению, многие настолько приучили себя и других именно к такому гетерономному пониманию религии, что в мире весьма распространено воззрение, согласно которому истинная религиозность строится на человеческом авторитете, на отказе от самостоятельной любви и духовного созерцания, на покорности и духовной слепоте; автономная же религиозность якобы ведет неизбежно к "произволу", к "ереси" и к "погибели".
<p>А между тем достаточно правильно поставить вопрос для того, чтобы ответ явился в порядке самоочевидности. Кто есть тот человек, что может заменить меня в деле моего "созерцаю", "люблю", "признаю", "верую", "исповедую"? Чье "верую", есть тем самым мое "верую", так что от наличности его верования - мое верование возникло бы без моего, самоличного приятия?
<p>Но если мое верование неосуществимо без моего свободного участия в нем, без моего доброго согласия на него, без моего самоличного присутствия в нем, то порядок автономии признан. В последнем счете, в глубине вещей, в корне религиозности - человек всегда остается сам "делателем", "блюстителем" и "носителем" своей веры; нет другого человека, который обладал бы в религии правом и способностью заместить или обойти вероприятие самого верующего.
<p>Напрасно было бы выдвигать против этого указания на Божию Благодать, способную даровать верующему - веру. Ибо разумеемая мною гетерономия имеет в виду не Бога, а человеков; и вера по Благодати будет всегда автономной, и тогда, когда Благодать ниспослана не непосредственно, а через труды, подвиги и учение Церкви или других людей. То, что Благодать дарует, есть свободное обращение человеческого духа к Богу. Богу нужна человечески недосягаемая и невынудимая глубина личного духа и сердца: свободная любовь, свободное созерцание, свободная радость, свободное смирение, свободное повиновение, свободное делание - все то, перед чем гетерономия бессильна и что она искажает и утрачивает в человеке.
<p>Правильно понятая религиозная автономия не только не отрицает Благодати и ее действия, но полагает ее единственным источником Откровения и взывает к ней. Истинная автономия есть не что иное, как молитва о Благодати и об Откровении. И первое и основное действие Благодати состоит именно в том, что человек свободно обращается к Богу, томясь "духовной жаждою" и простирая к Нему свои руки (по Августину - "благодать предваряющая"). Идея же о том, что Бог действует в нас "без нас", есть идея, способная погасить религиозный смысл личной жизни, духовную свободу и человеческую ответственность. И более того, - она искажает христианское представление о Боге- ибо Господь благостно зовет свободного и ответственного человека, содействует ему по его молитве, дарует ему Благодать и Откровение, но не принуждает его, слепого и враждебно ненавидящего, - "без него" и "помимо него", к недоступному ему спасению.
<p>Именно поэтому в религии необходима свободная молитва человека.
<p><b>7</b>
<p>Возможно ли уверовать по предписанию? Возможно ли перестать веровать по чужому повелению? Здесь спросить - значит ответить, нет, невозможно. Можно побудить человека страхом, голодом, лишениями - скрывать свою веру и умалчивать о своем неверии. Можно взрастить целое поколение вне традиций веры и вне церковно-культивируемого религиозного опыта Можно преследовать, мучить и убивать за оказательство веры. Но скрывающий свою веру не перестает быть верующим. Лишенный церковной культуры, не лишается тем самым иных источников Благодати, откровения и богоиспытания, и внутренних и внешних. Не оказывающий своей веры - не отрекается от нее и не угашает ее. Можно принудить к сказательству, к изъявлению, к внешнему совершению обряда; но нельзя принудить к оказательству, исполненному религиозного приятия; а оказательство, не исполненное автономной веры, - есть пустая, во всяком случае лицемерная, а может быть, даже и кощунственная видимость религии.
<p>Религиозность начинается с личного, свободного и сердечно-искреннего "вижу" и "приемлю", с самостоятельного удостоверения, из которого возникает подлинная самостоятельность человека вообще. Но уверяющее одного - может не уверить другого; удостоверяющее другого - может не удостоверить третьего. Не удостоверившийся же сам - не верует. Не переживший этого лично-свободного и сердечно-искреннего "приемлю" ("вижу", "чувствую", "признаю". .) - не имеет религиозной веры, сколько бы велика ни была его "приверженность", хотя бы даже до буйной одержимости. Каждый человек имеет естественное право веровать в добровольно приятое и не веровать в свободно-отвергнутое; умалить или погасить это право нельзя, можно только посягать на него.
<p>Как вера, так и неверие -- духовно невынудимы. Неким таинственным образом каждому человеку дарована и в духе гарантирована "свобода совести", она обеспечена ему самым способом бытия, присущим человеку, укрытостью его души, его созерцания, его воли, его веры - за его индивидуальным телом возможно (см. гл.1). Правда, это индивидуальное тело есть не только "заграждающая стена", но и "впускающая дверь"; и не всякому человеку по силам выдерживать физические лишения и муки, отстаивая эту "дверь" и настаивая на "невторжимости" своей души. Однако это возможно, и все стойкие мученики за веру доказали это на деле много раз: усилиями воли, созерцания, любви и веры, цельностью и мужеством и, конечно, "синэргией" Благодати, - они превращали свою душу в хранительницу духовной свободы и предоставляли своим палачам и убийцам вторгаться в жизнь своего тела, останавливая их энергией души и духа на пороге своей веры и утверждая тем ее свободу.
<p>Итак, религиозный опыт и религиозное верование свободны по самому естеству своему и отстаивают себя и свою свободу, когда надо, даже до смерти. Поэтому борьба за "свободу совести", ведшаяся в истории человечества, есть явление естественное, необходимое и духовно-верное Она должна вестись в виде прямого осуществления свободного верования, с провозглашением этой свободы и доказательствами ее правоты и неуязвимости. Она должна вестись не только как борьба за свободу веры, но и как борьба за свободу ее проявления, исповедания и церковного оказательства. И каждому исповеданию, которое сумеет доказать духовность своего искания, своей веры и своего церковного делания, должна быть общественно и государственно гарантирована подобающая ему свобода.
<p><b>8</b>
<p>Тот, кто вчувствуется и вдумается в закон религиозной автономии, и поймет, что автономия есть существенная форма религиозного опыта (его конститутивное "essentiale"), тот вынужден будет сделать еще один последний шаг на пути "свободы совести" и "терпимости" и признать не только право человека на веру, но и право его на неверие.
<p>Есть непреложный закон духа, в силу которого подлинное религиозное верование предполагает в человеке лично пережитую, свободную "очевидность сердца" (см. гл.5 "О приятии сердцем"). Предписанная или навязанная вера есть мнимая вера, ибо религиозный опыт человека основывается на свободном созерцании и признании. Нельзя заставить человека не верить, но нельзя его принудить и к вере...
<p>Свобода "признания" предполагает и свободу "отвержения" Кто имеет право сказать "да", "вижу, верую", тот имеет право сказать "нет, не вижу, не приемлю". При этом - "отвергнуть" совсем не значит восстать, ополчиться, начать религиозное гонение и преследование; это лишь право не примкнуть к данному верованию, не признать его за истинное и не ввести его в свою личную жизнь, как основу бытия и делания. Это право нельзя не признать за человеком Стоит только сообразить, что религиозных верований - бесчисленное множество, и что почти все религии и исповедания ведут "пропаганду": отнимите у человека право на религиозное "Нет" и вы заставите его сказать всем религиям и исповеданиям "Да"; а это нелепо и невозможно.
<p>Итак, право "отвержения" бесспорно, но оно совсем не есть право на совращение или на гонение. Религиозная свобода не есть свобода одного человека или одного исповедания; она освобождает всех людей и все исповедания. Она отрицает вообще право человека навязывать другим, совращая их, или вынуждать у других - как веру, так и неверие. Никто не имеет права заставлять других веровать во что-нибудь; но именно в силу этого никто не имеет права заставлять других не верить во что-либо определенное, или же не верить ни во что. Религиозная "автономия" есть свобода веры, а не свобода принуждения. Она есть свобода "избрания веры" для себя и за себя, а не для других. И тот, кто в борьбе с воинствующей и гонящей церковью настаивает на своем священном праве верить иначе, или не верить совсем, - не имеет никаких оснований, достигнув власти, начинать воинствующее гонение на тех, кто верует вообще, или верует иначе. А именно это и случилось в истории человечества за последние века... Люди добились права на безбожие и истолковали его, как право гонения на верующих...
<p>Это фатальное, окаянное заблуждение необходимо продумать раз навсегда и до конца.
<p>Да, право на веру предполагает и право на неверие; свобода видения - есть свобода увидеть и не увидеть; а увидев, - принять и не принять; а приняв, - исповедовать вслух и не исповедовать. Только право на невидение дает настоящую свободу видения. Не видящий Бога достоин сожаления и любовной помощи, ибо он пребывает в темноте. Но заставить его узреть и принять Бога невозможно. Узреть и принять Бога он может только свободно, лично и самостоятельно. Только тот свободен в своем видении, кто имеет право и возможность оказаться "свободно-невидящим". Нельзя запрещать религиозную темноту, слепоту, немощь, тупость или бездарность. Нелепо наказывать того, кто религиозно слеп, хотя столь же нелепо доверять ему такие общественные функции и обязанности, которые предполагают в человеке религиозную зрячесть и веру. Постыдно и нелепо заставлять неверующего человека притворяться видящим и верующим Религиозное видение - невынудимо. Можно и должно помогать невидящему, чтобы он стал видящим. Но "запрещать" без-религиозность, безбожие или нигилистическую пустоту и бесплодность души - было бы делом безнадежным; с безбожием необходимо бороться, но не запретом и не карами.
<p>Кто гонит религиозного слепца, тот пытается принудить его - или к религиозному прозрению, или к религиозному притворству: первое - безнадежно; второе - противодуховно и безнравственно. Но тот, кто гонит верующего за его веру, тот отрицает религиозную свободу вообще, не только применительно к другим, но и применительно к самому себе. Он лишает и самого себя права на свободу и должен готовиться к тому, что меч гонения и искоренения падет на его собственную голову: сегодняшний гонитель готовит сам себе искоренение на завтра...
<p>Религиозное гонение есть посягательство на убиение религии. Это посягательство стремится не опровергнуть веруемое содержание, а удушить человеческую религиозность. Это удается ему у маловерующих (т.е. в сущности - у неверующих, еще не уверовавших, или уже утративших веру); но у верующих - никогда... Отсюда возникают своеобразные последствия: а именно - слабые отпадают, сильные - крепнут; происходит отбор, как бы провевание и отсеивание человеческого материала. Чем больше трудностей преодолевает верующий, тем укорененнее становится его религиозность. Сильные отбираются духовно, очищаются, закаляются в огне, смыкают свои ряды и образуют подлинную, апостольски подготовленную и призванную религиозную общину. Подобно тому, как пожар может повести к "украшению" города, так гонение может повести к возрождению религиозной жизни и укреплению церкви. Ибо верующие, отстоявшие свою свободу в Боге, становятся автономно-верующими победителями; их религиозность приобретает истинные черты духовности и оказывается окрепшей, "потенцированной" и подлинно реальной...
<p><b>9</b>
<p>Человеческая религиозность не всегда имеет характер личной самостоятельности; бывает "религиозность" навязанная, вынужденная, но лично не принятая и не осмысленная. Это есть и доныне психологический и исторический факт. Но призвание всякой веры состоит в том, чтобы стать лично принятой, самостоятельной и свободно укорененной (автономной) верой. Ибо автономная вера, к которой всегда стремились все великие подвижники, пустынники и молитвенники, - при прочих равных условиях выше гетерономной.
<p>Поэтому всякая власть, - церковная или государственная, конфессионально-связанная или безбожная, -- совершает величайшую, духовную и культурную ошибку, пытаясь втиснуть религиозную жизнь людей в форму принудительную, - все равно, в принудительное вероисповедание, или в принудительное безбожие. Ибо принудительное безбожие по самому существу своему ведет не к безверию, а к вере в систему земных, ничтожных, пошлых и не заслуживающих веры содержаний (см мою книгу "Путь духовного обновления", гл.1; а также мою речь "Кризис современного безбожия" - И.И.). Всякое религиозное принуждение, - даже принуждение к истинной вере, - повреждает духовность человека и умаляет силу, искренность и цельность его веры. Оно как бы разбивает тот сосуд, в который вливает свое вино; а сосуд, не способный держать доверенное ему вино, есть ненадежный и негодный сосуд.
<p>Гонение во всех случаях и при всех положениях ведет к подрыву и ослаблению самой преследующей власти, ибо оно закаляет непокорных, делая их врагами, и деморализует покорных, делая их рабами. Нелепо строить церковь на врагах и на рабах. Погибельно утверждать государство на враждебном и на рабьем правосознании. Ибо враг есть вечный вредитель, а раб есть готовый предатель...
<p>Самый успех религиозного гонения есть опасность для гонителя: ибо масса, прошедшая через вынужденное отречение и поддавшаяся ему, впитавшая в себя атмосферу страха, угроз и казней, возросшая на лжи и симуляции, - становится в религиозном, моральном, культурном и политическом отношении чернью - пребывает в духовном растлении и есть мнимая величина перед лицом Божиим. И государство, состоящее из такой черни, лишено внутренней, духовной спайки и верности: оно подобно дому, построенному из пустых кирпичей, или источенному в своих бревнах термитами... Насилующая власть есть тираническая власть над рабами и будет однажды продана ими, свергнута и поругана, как это бывало в истории Рима и Византии.
<p>Вот почему всякая церковь, чтобы жить и крепнуть, должна культивировать свободный и лично-самостоятельный религиозный опыт, воспитывая его в своих приверженцах и предоставляя такую же свободу своим противникам, как имеющим однажды в будущем свободно принять ее веру. Доброму винохозяину нужны не разбитые, но цельные кратеры. Истинному пастырю необходимы души искренние, цельные, бесстрашные, свободные и сильные. А автономно и искренно неверующий ближе к религиозному прозрению, чем гонимый безбожник и преследуемый до ожесточения невер.
<p>Таков смысл религиозной автономии.
<p><small>Иван Ильин. Аксиомы религиозного опыта. Исследование. Т. 1-2. - М.: ООО "Раготъ", 1993.</small>
<br>&nbsp;
<hr size=0 noshade>
<table width=100% cellspacing=0 cellpadding=5 border=0>
<tr><td>
Copyright &copy; 2001-2004, <a href="http://pagez.ru/"><b>Pagez</b></a>, webmaster(a)pagez.ru<br>&nbsp;<br>
</td></tr>
</table>
</body>
</html>
